НЕ СТОИТ ЗАРЕКАТЬСЯ ОТ РЕКЛАМЫ И СУМЫ...
ВОЕННО-ПРОМЫШЛЕННЫЙ КУРЬЕР № 33/2007
НЕ СТОИТ ЗАРЕКАТЬСЯ ОТ РЕКЛАМЫ И СУМЫ...
Лев ДУМНОВ
ПРОПАГАНДА "ЗАМОРСКИХ" ТОВАРОВ МИХАИЛУ ГОРБАЧЕВУ УДАЕТСЯ ЛУЧШЕ, ЧЕМ УПРАВЛЕНИЕ СТРАНОЙ
Михаил Горбачев вновь отличился на ниве зарабатывания денег. Он снялся для рекламы Louis Vuitton. Фотография политика вместе с дорожной сумкой этой марки появится в сентябрьском номере американской версии журнала Vogue. "Горби" запечатлен сидящим на заднем сиденье автомобиля. Рядом с ним лежит сумка Louis Vuitton. Именно таким образом президент некогда великой державы сегодня продвигает на рынок чужие чемоданы и дорожные принадлежности. До этого, как известно, он снимался в рекламных роликах сети ресторанов Pizza Hut.
М.С. Горбачев никогда не хотел слышать, что о нем говорил народ.
Фотоархив "ВПК"
Впрочем, как зарабатывать деньги - личное дело каждого. И даже некоторая неразборчивость и всеядность в рекламировании различных бытовых предметов и продуктов не удивляет. Но лишний раз дает повод задуматься: насколько соответствовал этот человек своей должности на посту президента великой державы. И как могли быть связаны "странности" его характера с судьбой страны?
Чем более историк обращается к изучению биографии первого-последнего президента СССР, тем больше вопросов встает перед ним. Поначалу кажется, что образ и судьба Михаила Сергеевича достаточно понятны - заплутавший в хитросплетениях своих интриг политик не справился с ситуацией и обрушил огромную империю. Затем начинает мерещиться некий иезуитский план. А затем: начинаешь понимать, что Горбачев сам оказался игрушкой в жерновах истории. По сути дела, он потерял все, к чему стремился. Любил ли он власть? Да. Причем это была даже не любовь - неутолимая страсть. Стоит почитать воспоминания его помощников, чтобы понять, сколь она была сильна.
Л. Брежнев, которому от советских юмористов досталось по первое число, был, в общем-то, неплохим руководителем, а уж про его личные качества не раз приходилось слышать дифирамбы. Он был человек практической хватки. Семидесятые годы можно хвалить или ругать, но более солнечного времени в истории Советского Союза не было. Однако Брежнев был человеком поколения, прошедшего сталинскую кадровую школу, которая приучала к железной дисциплине и работе не за страх, а за совесть. Его фронтовой опыт тоже не стоит недооценивать. Важен был плацдарм на "Малой земле" или нет, пусть решают военные историки и теоретики, но то, что на этом небольшом плацдарме был явно не курорт, сомнений не вызывает.
А вот у Горбачева ничего этого не было. Партийный функционер. Закончил юрфак МГУ. Что еще? Ничего. За внешним лоском номенклатурного деятеля, генсека, президента за годы перестройки обнаружилось одно - пустота. Но дело не только в нем. Дело в последнем поколении советских партийных руководителей. Если мы посмотрим на фигуры партийных вождей, обнаружится, что каждый из них был в подлинном смысле слова олицетворением эпохи. И не они все-таки делали эпоху - они ей соответствовали. Обращаясь к воспоминаниям окружения Михаила Сергеевича, его помощников, вдруг замечаешь, что все беды, все шишки они валят именно на Горбачева. Но, пожалуй, всех "переплюнул" его бывший помощник, а затем зав. общим отделом ЦК КПСС В. Болдин, также проходивший по делу ГКЧП. Хотя вся его вина была в том, что с больничной койки отправился с представительной делегацией партийно-политического руководства СССР накануне 19 августа в Форос убедить Горбачева ввести чрезвычайное положение.
В его книге, а симпатий к бывшему генсеку от него явно не стоит ожидать, Горбачев предстает не просто подлым, а патологически подлым чинушей, который только и занимался тем, что своими интригами парализовывал работу Политбюро ЦК КПСС, Секретариата ЦК КПСС и пленумов ЦК КПСС.
Вот характерный пассаж из книги "Крушение пьедестала" (В.И. Болдин. Крушение пьедестала. Штрихи к портрету М.С. Горбачева. М, "Республика", 1995): "Как-то не было случая задуматься, почему впал в немилость Рыжков (председатель правительства. - Прим. Л.Д.), не выдержавший физических перегрузок, а главное, морального третирования, охлаждения и почти разрыва отношений с Горбачевым. В результате - тяжелейший инфаркт. До этого на Политбюро Горбачев необузданно разнес в пух и прах Г.А. Алиева, после чего тот с тяжелым инфарктом попал в больницу и года два не мог прийти в себя. Конечно, критиковать Алиева было за что, но почему его столь беспардонно порочили на заседании, где вообще-то должен был быть дух товарищества и уважительной критики. Его отправили на пенсию, на пленуме ЦК М.С. Горбачев тепло отозвался о нем и его работе, но при публикации стенограммы эти слова выбросил".
Безусловно, ангелом Горбачева не назовешь, но все-таки сложно объяснить все только его "зверским характером". Скорее, речь идет о том, что Горбачев жил в том мире, который был ему родным и где он чувствовал себя как рыба в воде. Почему? Он был плоть от плоти системы. Разумеется, требовать особой щепетильности и исключительной порядочности от Михаила Сергеевича было бы наивно. Кстати, никогда не было замечено, чтобы он проявил какие-то христианские чувства. Нет, это политик. Цинизм в политике - норма. Но, похоже, советское руководство в последние лет десять существования СССР в этом перегнуло палку.
Вот версия В. Болдина в объяснении поведения М. Горбачева после приземления самолета Руста у Кремля: "М.С. Горбачева в ту пору в Москве не было. Если мне не изменяет память, он находился в Берлине и прибыл в Москву на другой день. В аэропорту, как только Горбачев покинул самолет, началось обсуждение происшествия с членами Политбюро, которые прибыли встречать генсека. Раиса Максимовна сразу же расценила его как выпад против генсека, стремление военных унизить его. М. Горбачев назначил специальное заседание Политбюро ЦК по этому вопросу и просил министра обороны С. Соколова доложить обо всех деталях происшествия".
Кстати сказать, сам бывший помощник генсека высказывается как-то невнятно: совершенно не понятно - поверил ли он в том 1987-м, что прилет Руста в Москву - результат саботажа военных. Уж больно скользко привык высказываться бывший помощник Горбачева. Но при всем неприятии В. Болдиным образца 1995 г. своего бывшего шефа, он, тем не менее, совершенно уверенно заявляет, что эпизод с Рустом "действительно унизил Горбачева в глазах народа, а народ - в глазах мирового сообщества". "Генсек воспринял это как спланированную акцию военных против него лично, - пишет В. Болдин. - Если Горбачев и в прошлом искоса и с подозрением относился к военным, то теперь он их люто возненавидел и уже не простил такой "шутки", делая все, чтобы предать военных анафеме, отдать их на "съедение" средствам массовой информации и парламентариям Союза... Против военного руководства был открыт активный фронт борьбы".
Это свидетельство представляется исключительно ценным. За различными политическими выступлениями как-то потерялась одна простая вещь: Горбачев - всего лишь человек, и человек, сформированный советской партийной системой. Причем в данном случае налицо явные признаки какой-то болезненной подозрительности, почти паранойи. Хотя достаточно было Михаилу Сергеевичу заявить, что самолет не стали сбивать умышленно, чтобы не противодействовать духу разрядки и нового мышления, как все обратилось бы в простой анекдот, а Руста можно было бы сдать на поруки германским властям. Репутация советской ПВО от этого не пострадала бы. Были и Пауэрс, и Вьетнам с Египтом, так что о возможностях ПВО всем было достаточно хорошо известно. Закончилось же все весьма жестоко. Некоторых военных отдали под суд, других - отправили в отставку, в том числе и министра обороны маршала С. Соколова.
Открываются и другие, не менее интересные вещи. Совершающиеся "бархатные революции", по утверждению автора "Крушения пьедестала", уже не волновали многих членов политического руководства. Повсеместно господствовал принцип нового мышления, невмешательства в дела других стран. Эта спасительная формулировка о "невмешательстве" была удобна, ибо позволяла быть "демократами" и повторять вслед за Горбачевым: пусть народ сам выбирает свою судьбу. Поэтому, когда однажды Горбачев вернулся из Берлина и сообщил, что дни Э. Хонеккера сочтены и следует думать об объединении Германии, ему особенно не возражали. Более того, не интересовались до такой степени, что не знали об условиях, на которых может осуществиться объединение Германии и, следовательно, вывод наших войск. "Правда, надо сказать, что Горбачев и Шеварднадзе об этом никого особо не информировали, вопрос глубоко и всесторонне не обсуждался на заседаниях Политбюро, не то что публикация письма Н.А. Андреевой в "Советской России", по поводу которой дискуссия на Политбюро продолжалась два дня", - признается В. Болдин.
Итак, выясняется поразительная вещь: соратники Горбачева проявляли завидное единодушие с ним. Правда, в духе советских традиций Горбачев быстро подмял Политбюро под себя, и вообще он с редким умением избавлялся от ставших ненужными соратников. Доведение тех же Рыжкова и Алиева до инфаркта вряд ли было следствием "вспышек гнева" - генсек мелочно и подло травил "товарищей", причем не стоит думать, что в этом он был одинок - в таких делах всегда использовался принцип "стаи", когда верные подручные немедленно приходили на подмогу.
Всю бездарность дела ГКЧП невозможно понять, если не обратить внимания на то, как безвольно пытались что-то "предпринять" соратники Горбачева. Вот свидетельство профессионального разведчика, бывшего руководителя Аналитического отдела КГБ СССР Н. Леонова в его книге воспоминаний "Лихолетье": "17 июня (1991 г. - Прим. Л.Д.) премьер В. Павлов поставил в Верховном Совете вопрос о предоставлении ему чрезвычайных полномочий. Его поддержали Язов, Крючков, Пуго. Но все развивалось настолько вяло, тягомотно, что окончилось очередным документом - "решением", которое ничего не решало".
Очень часто в своих обвинениях и разоблачениях люди не замечают простого факта - нет такого злобного гения, который один мог бы вести за собой все руководство страны, всю свою партию, все общество. Впрочем, если бы речь шла о Наполеоне или Сталине, тут еще, может быть, и стоило бы поспорить. Но, когда после взятия Парижа коалицией союзников Наполеон, глядя с тоской на своих маршалов, сказал: "Пойдемте! Мы их разобьем!" - маршалы и не подумали подчиняться. И власть Наполеона рухнула. Маршалам уже надоела эта бессмысленная война. Император утратил поддержку своей главной опоры - маршалов. И утратил власть.
Горбачев не утратил власти даже тогда, когда утром 19 августа 1991 г. было объявлено о создании ГКЧП. Нужно было видеть в те дни вице-президента Янаева, чтобы сразу понять - он сам ощущает себя временной фигурой. Для чего 19 августа выступил ГКЧП? Чтобы не допустить начала обсуждения 20 августа нового Союзного договора. Обычно говорят именно об этом, но нужно очень плохо представлять себе ситуацию тех дней, чтобы поверить в это.
Что же произошло? Руководство страны не то что раскололось, а поехало в Крым, в Форос, к Горбачеву, чтобы его попросить сидеть тихо и хотя бы не мешать. По воспоминаниям В. Болдина, Михаил Сергеевич принял делегатов с болезненной подозрительностью...
В книге "Крушение пьедестала" можно прочитать, к примеру, такой пассаж: "Начиная с 1985 года волею небольшой группы лиц и больших интриг в огромной стране появился лидер, который профессионально обманул свое окружение, членов ЦК, поднявших его на высокий пост, и сладкоголосо заговорил многие миллионы советских людей. Март 1985 года останется в истории как начало новой великой смуты, борьбы темных сил, безвластия, надругательства над народными святынями, как начало расчленения нашей великой Родины. Настало смутное время. Пока безмолвствует народ".
Казалось бы, правильные слова. Однако что-то смущает. К примеру, "безмолвствует народ". Так он и при Ю. Андропове помалкивал. Да и насчет надругательства над святынями помощнику генсека ЦК КПСС и журналисту "Правды" не стоит, наверное, особо напирать. Проблема состоит в том, что мы сами - все, а не один Горбачев (даже вместе с Болдиным, если хотите) - не сумели перестроить нашу страну. Такое впечатление, что ни руководству (и вообще общественно-политической элите СССР), ни всему советскому народу было вовсе не жалко ее. А разговоры о том, что "никто не мог подумать", "даже и в голову не приходило" - это все пустое сотрясание воздуха. Никто не будет бегать по своей квартире с горящей паяльной лампой и канистрой бензина. Почему же так можно было поступить со страной?
Подчеркнем еще раз - партийно-политическое руководство страны было достаточно единодушно до самого последнего момента. Но после краха ГКЧП Горбачев с изумительной легкостью сдал всех, включая больного Болдина (его "взяли" прямо с больничной койки), Язова и Крючкова (чего последние совершенно не ожидали). В свете вышеизложенного особо подозрительно выглядит самоубийство Пуго (вообще-то оно подозрительно выглядит и без этого, ибо невозможно прострелить себе голову, а затем спокойно положить пистолет на прикроватный столик). Но зачем ему было стреляться, если члены ГКЧП, как выясняется, вовсе не ожидали той расправы, которую на них обрушили Ельцин и Горбачев?! Неслучайно Язов после ареста каялся перед телекамерами, а Крючков написал покаянное письмо президенту СССР.
...Итак, если мы обратим внимание на поведение команды Горбачева, то обнаружим одну интересную вещь: в ходе всего процесса перестройки вокруг Горбачева группируется довольно сплоченная команда из тех, кто, казалось бы, был лично предан ему. Более того, можно сказать, что к августу 1991 г. Михаил Сергеевич избавился от всех неудобных для себя кандидатур в Политбюро ЦК КПСС (причем некоторые не очень "надежные товарищи", типа Шеварднадзе, предпочли сами покинуть его). Именно поэтому предупреждения американского президента Буша-старшего, посла Соединенных Штатов Мэтлока летом 1991 г. о возможной попытке переворота воспринимались "Горби" с юмором. 18 августа группа представителей высшего партийно-политического руководства прибыла в Крым и посетила М. Горбачева на его вилле в Форосе. Они все единодушно утверждают, что при расставании, получив информацию о планах по введению чрезвычайного положения в Советском Союзе, он попрощался так: "Пожимая на прощание руки, добавляет: "Черт с вами, действуйте" (у В. Болдина это отражено на стр. 17).
Между тем членов делегации не покидало беспокойство по поводу общего двусмысленного поведения президента СССР. И вот как это описывается в "Крушении пьедестала":
"Мы выходим из особняка, удивленные ходом разговора.
- Но ведь он еще недавно считал введение чрезвычайного положения единственным выходом. Что же изменилось? - растерянно говорит О.Д. Бакланов.
- А вы хотите, чтобы политик такого масштаба сказал прилюдно "да"?
Даже не по столь щекотливому вопросу Горбачев ни "да" ни "нет" никогда не говорил. Он обходился обычно междометиями, молчанием или переводил разговор на другую тему, чтобы не сковывать инициативу, - обмениваемся мы впечатлениями о встрече".
Как это можно понять? А так, что руководство СССР до самого последнего момента - того момента, когда Горбачев перешел на сторону Ельцина, - оставалось, в общем-то, единой командой. Руководители СССР и КПСС (общесоюзной компартии) не могли не выступить накануне 20 августа, ибо в тот день их власть аннулировалась. Новый договор подразумевал кардинальную перетряску руководства - по сути дела, создание новых структур. Представители старого Союзного государства просто обязаны были что-то предпринять. А вот Горбачев вовсе не видел в этом угрозы лично для себя. По сути дела, он уже "сдал" свою команду и ждал у моря погоды, надеясь, что ветер вновь наполнит паруса его кораблика.
Так что же было в августе 1991 г.? Выступление команды Горбачева с отчаянной попыткой не допустить начала обсуждения нового Союзного договора, который, разумеется, ничего лучше все того же СНГ предложить не мог. Но "мятежники" были такими же "горбачевыми", только еще меньшего масштаба. Обвиняя Михаила Сергеевича в бездействии, трусости, они продемонстрировали такой уровень профнепригодности как политические лидеры государственного масштаба, что только диву даешься.
Впрочем, все становится на свои места, когда начинаешь понимать, что их вождем и учителем был именно Горбачев. И мы видели в действии выходцев "горбачевской школы" - слабых и двуличных политиканов, неспособных даже проиграть достойно. Именно поэтому Советский Союз был обречен. Политическая элита, руководившая им, оказалась совершенно не приспособлена к выполнению руководящей роли. И потому новый, 1992-й, год мы встретили уже в ином государстве.
