ПРАВДА И ДОМЫСЛЫ О ГИБЕЛИ ЛИНКОРА 'НОВОРОССИЙСК'

№25 (241) 25 июня - 1 июля 2008 год

ПРАВДА И ДОМЫСЛЫ О ГИБЕЛИ ЛИНКОРА "НОВОРОССИЙСК"

Октябрь БАР-БИРЮКОВ

ОДИН ИЗ ОФИЦЕРОВ КОРАБЛЯ СЧИТАЕТ, ЧТО В ЭТОЙ ТРАГЕДИИ ЕСТЬ МИСТИЧЕСКИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

В 1949 году итальянский линкор "Джулио Чезаре" ("Юлий Цезарь") по контрибуции был передан Советскому Союзу. Он получил имя "Новороссийск" и вошел в состав Черноморского флота. А в ночь на 29 октября 1955 года произошла трагедия: на корабле прозвучали взрывы, он перевернулся вверх килем и вскоре затонул. Почти половину экипажа спасти не удалось. Автор этой статьи, несколько лет прослуживший на "Новороссийске", предполагает, что с судьбой этого корабля связаны какие-то мистические обстоятельства.

Давно известно, что большинство людей, чья профессия или образ жизни связаны со стихией, весьма суеверны. Особенно моряки. По древней натурфилософии стихия - одно из первовеществ, основных элементов природы: вода, воздух, земля, огонь и другие, которые порождают повышенную опасность.

Многие из моряков могут привести немало примеров разного рода неприятностей, подстерегающих корабль и его экипаж в определенные дни недели. При этом у русских моряков таким днем считался понедельник, у английских - пятница. Вот и для "Юлия Цезаря" - "Новороссийска" именно пятница 28 октября 1955 года стала роковой предшественницей трагедии, происшедшей с ним в ночь с 28 на 29 октября.

В истории гибели линкора "Новороссийск" заслуживает внимания ряд поистине мистических обстоятельств, связанных с его итальянским прошлым и роковым финалом в бухте Севастополя. Приведу некоторые из них.

КОРАБЕЛЬНЫЙ ТАЛИСМАН

На шканцах линкора, с давних времен наиболее почетном месте военного корабля, к толстенной броне барбета одной из его огромных кормовых артиллерийских башен главного калибра была прикреплена большая медная пластина. Всегда тщательно надраенная матросами, она сразу же бросалась в глаза любому посетителю корабля, особенно начальникам, поднимавшимся на его борт по правому трапу. На ней, кроме отчеканенного в центре пластины большими латинскими буквами итальянского названия линкора, по краям были художественно отображены наиболее важные эпизоды биографии Цезаря. Среди них выделялась искусно выгравированная на меди картинка, на которой был запечатлен момент триумфального возвращения этого полководца в Рим после целого ряда блистательных побед с фигурами коленопреклоненных мадонн, бросающих под его колесницу лавровые венки и ветви олив. А на декоративной двери, ведшей в пост энергетики и живучести, "энергетический мозг" линкора, находилось бронзовое изображение головы Цезаря в боевом шлеме. Похожая чеканка была и на дверях тамбура в офицерскую кают-компанию.

Переводчики, принимавшие участие в приемке линкора от итальянцев, рассказывали, что все эти бронзовые изображения итальянцы считали корабельным талисманом "Джулио Чезаре". Но тогда такие вещи не воспринимались советскими моряками всерьез. И через какое-то время по приказу командующего эскадрой адмирала Пархоменко пластинку с брони башни с большим трудом срубили, место под ней закрасили. То же самое сделали с итальянским девизом на грот-мачте. Сняли и изображение головы Цезаря. При этом офицер - инженер-механик линкора Яков Лукин, который снимал изображение головы Цезаря с решетки дверей в пост энергетики и живучести корабля, вскоре после этого заболел странной болезнью головы, от которой и умер.

После этого ничто более на линкоре не напоминало о каком-то талисмане. О нем вспомнили старожилы "Новороссийска" из состава его первого экипажа спустя много лет после гибели своего корабля. И вспомнили опять же как "байку" переводчиков, общавшихся с итальянцами еще на Мальте, где корабль шесть лет удерживали англичане. Они рассказали тогда, что именно корабельный талисман дважды спасал линкор "Джулио Чезаре" и его экипаж от верной гибели.

Первый раз - когда в него в ходе одного из немногочисленных боев во время Второй мировой войны, в которых он принимал участие, попал крупнокалиберный, более чем полутонный артиллерийский снаряд, выпущенный английским линкором. А во второй раз - при налете авиации англичан во время его стоянки вместе с другими итальянскими кораблями в гавани Таранто, где он получил новые тяжелые повреждения, но все же не был потоплен.

Суеверные итальянские моряки, по словам переводчиков, твердо полагали, что при этом явно срабатывал дух Цезаря, опекавший своего тезку и поэтому дважды вызволивший поврежденный корабль из беды.

Забегая вперед, замечу, что в третий, роковой для него раз, когда бывший итальянский линкор снова оказался в гибельной для него ситуации, он уже не носил имя прославленного Цезаря, а назывался "Новороссийском". К тому же большинство атрибутов, составлявших корабельный талисман, было уничтожено по приказу того человека, которому пришлось безуспешно руководить его спасением.

Добавлю лишь, что по странному стечению обстоятельств он указывал прямое или косвенное воздействие на происходившее: ведь все основные трагические события 29 октября 1955 года на подорванном линкоре "Новороссийск", бывшем "Чезаре", происходили как раз там, где раньше находились детали итальянского корабельного талисмана - на посту энергетики и живучести, где находились все инженер-механики. И те - Матусевич, Городецкий, что входили в состав экипажа линкора, и те - Иванов, Бабенко и другие, что прибыли с других кораблей и помогали им в борьбе за живучесть подорванного линкора на юте возле трапов и около 3 и 4-й артиллерийских башен главного калибра, где находились перед гибелью корабля около 1000 моряков. При этом первые сигналы тревоги на линкоре были произведены с помощью рынд - только на них оставалось прежнее название - "Джулио Чезаре".

В ходе трагедии явно прослеживается своего рода противоборство каких-то "темных" сил или крайне неблагоприятных обстоятельств, усугублявших положение корабля и находившихся на нем людей. К первым из них следует отнести отсутствие на линкоре в момент катастрофы многих наиболее опытных и подготовленных офицеров экипажа. И прежде всего командира линкора и старшего механика, одновременно оказавшихся в отпуске. Несомненно отрицательную роль сыграла и первая за все время службы "Новороссийска" на ЧФ длительная якорная стоянка на "чужих" бочках, расположенных вблизи доступного всем побережья бухты. А главное - роковое вмешательство командующего эскадрой адмирала Пархоменко в своевременно предпринятые экипажем линкора действия по началу спасательной буксировки подорванного корабля на отмель, который почему-то приостановил ее. И, конечно же, его запоздалое решение об эвакуации с линкора людей, не занятых борьбой с водой, стоившее жизни сотням моряков. А потом и его неспособность, как и его ближайшего окружения, принять меры по спасению людей, оказавшихся внутри перевернутого, но еще державшегося на воде корпуса корабля, с одновременной подачей в него воздуха от имевшихся компрессоров.

Теперь, по прошествии более сорока лет после этих трагических событий, заново осмысливая все происходившее тогда, можно прийти к определенным выводам относительно их странной взаимозависимости. А также убедиться в какой-то связи происходившего с некоей таинственной силой, долгое время покровительствовавшей кораблю, но потом отвернувшейся от него.

При этом надо отметить, что прослеживаются и явно счастливые обстоятельства. Первое - взрыв не пришелся на носовые артиллерийские погреба с боезапасом. И второе - он не вызвал детонацию хранившихся в них взрывчатых веществ и его переворота, а только частичное затопление корпуса, в помещениях которого оказались сотни моряков. Какая-то светлая сила вновь пришла кораблю на помощь. Дальнейшее его погружение в воду почти приостановилось или происходило медленно, а "воздушные мешки" в отсеках давали возможность выжить находившимся в них людям, в результате чего было спасено несколько человек. Но тут на руководителей спасательных работ снова оказала влияние противоборствующая "темная" сила, которая заставила их действовать неправильно и в итоге восторжествовала.

Много загадочного осталось и в случае странного взрыва снаряда главного калибра линкора в мае 1955 года - за несколько месяцев до его гибели, произошедшего на береговой стенке артиллерийского арсенала, где временно хранились боеприпасы "Новороссийска", выгруженные с него на время ремонта. Тогда все обошлось взрывом только одного бронебойного снаряда, начиненного небольшим количеством тротила и лишь разбросавшего соседние по штабелю. По выдвинутой в ходе тогдашнего расследования версии этот снаряд, находившийся в штабеле в его верхнем ряду на площадке под открытым небом вместе с другими боеприпасами линкора, взорвался оттого, что в штабель ударила молния, которая и вызвала его сотрясение, приведшее к падению одного из верхних крупнокалиберных снарядов и взрыву. Но ведь грозы в Крыму весной крайне редки, да и все площадки арсенала оснащены системой грозовой защиты, а кроме боеприпасов линкора там находились и другие снаряды, в том числе выгруженные с других кораблей. Молния же ударила именно в "новороссийские". Не было ли это своеобразным "последним предупреждением" перед трагедией, вскоре разыгравшейся по чьей-то злой воле?

Примечательно и то обстоятельство, что по истечении более сорока лет после катастрофы, когда ушли из жизни практически все основные участники этой трагедии, так или иначе связанные с судьбой "Джулио Чезаре" - "Новороссийска", те, кто по своему служебному положению мог оказать на нее какое-либо существенное влияние, продолжали здравствовать до недавнего времени главные виновники его затопления и гибели множества людей - адмиралы Пархоменко и Никольский, так и не "пошевелившие пальцем", чтобы хоть что-то сделать для заглаживания своей вины.

"ВЕЩЕЕ" ЗЕРКАЛО С "НОВОРОССИЙСКА"

Эта история началась и закончилась в Севастополе. Прошло три года моей службы на бывшем итальянском линкоре. К этому времени я уже был старшим лейтенантом и командовал на нем 120-мм 3-башенной артиллерийской батареей противоминного калибра, расположенной по левому борту шкафута, и успел успешно выполнить зачетную калибровую стрельбу - одну из первых на линкоре. Перед этим в новогоднюю ночь на 1951 год я едва не погиб, будучи в береговом увольнении вместе с двумя своими сослуживцами, офицерами "Новороссийска" Мишей Барсуковым и Володей Крючковым, проживавшими вместе со мной в одной каюте. Произошло это так: когда наша компания после встречи Нового года вышла на улицу, на нас напала группа каких-то темных личностей, которых тогда в разрушенном южном городе было немало. В завязавшейся драке я получил сильнейший удар кирпичом по лбу. Слава Богу, его смягчила высокая тулья моей флотской фуражки-"мичманки" и я устоял на ногах. А потом сзади меня полоснули ножом по виску. Когда я попытался проверить рану, из которой обильно текла кровь, то пальцы моей руки ушли туда полностью. Поняв, что истеку кровью, я пошел к ближайшему перекрестку, где меня и подобрала грузовая автомашина с ночным патрулем, опешившим при виде залитого кровью офицера. Грузовик доставил меня в Главный военно-морской госпиталь, где мне обработали рану и зашили ее. Пролежав в госпитале три недели, я был отправлен на свой корабль. Напавших же на меня так и не нашли. Вот так я выдержал свое первое испытание в череде тех, что выпали на мою долю в связи со службой на этом судьбоносном для меня корабле. С тех пор я стал считать 1951-й годом своего второго рождения...

Осенью 1953 года "Новороссийск" встал на ремонт к стенке Севастопольского судоремонтного завода. В самом его начале командование решило обновить каюты, в которых проживали офицеры, поэтому многим из них, в том числе и мне, предложили срочно отправиться в отпуск. Пока я оформлял отпускные документы, заводские рабочие уже приступили к демонтажу оборудования каюты №16, расположенной на броневой палубе в носовой части линкора по левому борту, где вместе со мной проживали еще двое офицеров из нашего дивизиона.

Дверь каюты выходила в кубрик №14, где проживали матросы и старшины электротехнического дивизиона. Перед сходом с корабля на рейсовый баркас, когда я с чемоданом в руке коротал время на юте, ко мне подошел молодой матрос-приборщик нашей каюты, являвшийся по боевому расписанию телефонистом и одновременно моим вестовым, помогавшим мне по различным мелким хозяйственным делам и оповещавшим меня по тревогам при моем береговом увольнении. Отозвав меня в сторону, он сказал: "Товарищ старший лейтенант! Вот вы отправляетесь в отпуск к родным, а подарка-то и не везете (он знал, что говорил, ибо помогал мне собирать вещи и укладывать их в чемодан) - нехорошо!".

"А вы возьмите с собой в качестве подарка вот это", - и достает из-за спины небольшое настенное зеркало. То, которое висело в нашей каюте, где я был старшим по сроку службы и воинскому званию среди моих соседей. Я, говорит, достал его из мусорного контейнера, куда его, сняв со своего места, бросили рабочие. Посмотрите, продолжал он, ведь оно еще целое! И послужит еще не один год! А то ведь его все равно разобьют и выбросят. А так будет неплохим подарком вашим родным! Посмотрел я на зеркало - действительно, вполне приличная вещь по тем послевоенным временам, когда в продаже в севастопольских магазинах ничего не было. И хотя вещь далеко не новая, в скромной алюминиевой рамке, но изображение дает четкое и чистое - все же ведь итальянского, а может быть, даже и венецианского изготовления. Да и размер подходящий - вполне помещается в чемодане. Решил - возьму, пусть будет моим подарком родным! И положил зеркало в чемодан, сел на подошедший баркас и отправился на нем в Южную бухту, где в Севастополе совсем недалеко от причала находится железнодорожный вокзал. Там взял билет, дождался поезда и поехал на нем в Москву - к маме и сестре, проживавшим там с довоенных времен. Они очень обрадовались подарку. Зеркало было решено повесить в прихожей. Там я его самолично и прикрепил к стене, где оно пришлось весьма кстати.

В конце октября 1955 года, окончив Высшие специальные артиллерийские офицерские классы и получив предварительное направление на линкор "Новороссийск", на должность командира зенитного дивизиона, находился в отпуске в Москве у родных. Взял билет в Севастополь на пятницу - 28 октября 1955 года. Ночью наша семья была разбужена страшным грохотом в прихожей квартиры. Когда мы зажгли свет, то увидели - на полу лежит лишь рамка от висевшего на стене "новороссийского" зеркала, а оно само разбито вдребезги. Невольно посмотрели на часы - было 1 час 30 минут пополуночи.

От увиденного у всех нас, особенно у мамы, на душе стало тревожно: ведь разбитое зеркало - очень плохая примета, к смерти кого-либо из близких. 29 октября я приехал в Севастополь. Не успел умыться с дороги, как забежала взволнованная соседка и сообщила: "Твой корабль взорвался при выходе из гавани."

Помню, что волосы от такого известия зашевелились на голове. Переодевшись в военную форму, я побежал на Минную стенку, потом на Графскую пристань, а оттуда на попутном баркасе на Аполлоновую. Там, пройдя через выставленное вокруг места аварии береговое оцепление, увидел свой линкор вверх килем.

Странный случай с "новороссийским" зеркалом я воспринял как некий знак, ниспосланный мне свыше. Но понять, к чему он меня обязывает, долгое время не мог. То, что разбитое зеркало - верный знак чьей-то скорой смерти, было ясно. И мои родные это так и восприняли, осторожно спрашивая меня в своих письмах - все ли в порядке? Из-за засекреченности я смог рассказать о катастрофе с моим кораблем лишь после приезда домой в отпуск. Тогда и они убедились в странной связи случившегося с линкором с тем, что произошло с зеркалом.

Только спустя годы, когда мне по настойчивой рекомендации моих сослуживцев по службе на линкоре пришлось взяться за написание книги о гибели "Новороссийска", понял, что именно на это благое дело нацеливало меня итальянское вещее зеркало.

Спустя много лет я разыскал своего бывшего вестового и узнал, что старший матрос Василий Шрамков вскоре после моего отъезда на учебу стал горизонтальным наводчиком в средней командной башне батареи, башенным комендором. А потом - отличником боевой и политической подготовки, классным специалистом.

После взрыва на линкоре, принесшем большие жертвы, он стал выполнять эту тяжелую и страшную работу - выносить погибших и раненных на берег. А потом продолжал ее до самого переворота линкора, свозя их на баркасах в прибрежный госпиталь. Сам переворот застал его вскоре после очередного возвращения на уже опасно кренившийся корабль. Оказавшись в воде, он сумел вынырнуть из-под него и продержаться на поверхности воды до подхода спасательных средств. Потом - демобилизация и приезд домой, в деревню Белгородской области, где Василий Митрофанович Шрамков стал механизатором. Обзавелся семьей, детьми, дожив до наших дней, хотя и был тяжело болен. В своих письмах я рассказал ему, какой подарок мы с ним сделали моим родным, оказавшемся предвестником страшной беды с нашим кораблем и его экипажем...

Как впоследствии было установлено, после взрыва под днищем "Новороссийска" с правого борта поток раскаленных газов, дойдя до диаметральной плоскости корабля, круто повернул вверх и прошел при этом через носовой кубрик №14, где спокойно спали электрики и мотористы, убив и ранив многих из них. Входную же дверь в каюту №16, откуда было взято "вещее" зеркало, не заклинило от сильного сотрясения корпуса линкора, что позволило ее обитателям благополучно выбраться из нее.

Совсем другое произошло с частью остальных носовых кают, из которых их жильцы не смогли выбраться и затонули вместе с кораблем. После его подъема корпус линкора стали разрезать на огромные части для транспортировки по железной дороге к металлургическим заводам на переплавку. Тогда и выяснилось, что в некоторых таких кусках в закрытых и загерметизированных каютах сохранились мумифицированные останки людей. Тогдашние жильцы каюты №16 - офицеры 2-го артиллерийского дивизиона, спавшие в ней 29 октября 1955 года, - старший лейтенант Евгений Поторочин и лейтенант Карл Жилин смогли после взрыва беспрепятственно выйти из каюты в кубрик №14 и выбраться наверх. При перевороте линкора оба они спаслись. Вскоре после катастрофы Поторочин, немного прослужив на бывшем итальянском миноносце и став капитан-лейтенантом, был демобилизован в ходе "хрущевской" военной реформы. На "гражданке" ему пришлось переквалифицироваться в ракетчика, и вскоре он внезапно скончался от сердечного приступа.

Похожая участь постигла и второго соседа автора по каюте №16, откуда было взято "вещее" зеркало, - командира 5-й артиллерийской батареи линкора, тогда старшего лейтенанта Владимира Крючкова, демобилизовавшегося из ВМФ СССР капитаном 2-го ранга. А вот второй жилец каюты №16 во время катастрофы - Жилин, уцелев после нее, продолжал успешно служить на разных кораблях, а потом стал и командовать ими, дослужившись до контр-адмирала, заместителя начальника штаба ЧФ. Недавно, выйдя в отставку, он скончался от инсульта.

Примечательно, что человеческие судьбы автора и его вестового - матроса Васи Шрамкова оказались очень схожими: у обоих первые жены, тяжело заболев, скончались, оставив их с малолетними детьми. Такая же участь постигла и их жен по второму браку. В результате оба они к концу жизни остались в одиночестве. А Вася недавно скончался от рака горла. Две другие свидетельницы разбития зеркала - мои мама и сестра, тоже безвременно скончались от рака.

Такова, видимо, оказалась расплата за подаренное "вещее" зеркало с "Новороссийска" - бывшего "Юлия Цезаря".

ПРЕДЧУВСТВИЕ И ПРЕДСКАЗАНИЕ

Матрос из экипажа линкора - сигнальщик Сигачев, незадолго до катастрофы находясь в отпуске, каким-то образом предчувствовал гибель своего корабля и свою вместе с ним. Перед отъездом в Севастополь на своих проводах он заявил родным и близким, что ему очень не хочется возвращаться на линкор и что видит их в последний раз, так как предчувствует свою гибель вместе с кораблем. Те пытались успокоить и уговорить его, но Сигачев стоял на своем, много раз повторяя эти слова до последнего мига расставания. И его предчувствие полностью сбылось...

Возвратившись из отпуска, он в пятницу 28 октября, будучи в береговом увольнении вместе с группой земляков и сослуживцев, сфотографировался "на память". А перед возвращением на борт линкора попросил своего друга матроса-сигнальщика Кумпана, служившего на другом корабле, взять у него письмо от матери, полученное в этот же день и сообщить ей о его гибели вместе с кораблем. Кумпан сначала подумал, что Сигачев "поддал" на берегу, но тот был совершенно трезв. И все же заставил друга взять письмо. После чего оба они отправились на свои корабли. Кумпан подумал тогда, что Сигачев просто чем-то расстроен, возможно, каким-то известием о девушке-землячке. Во время катастрофы Сигачев погиб, до конца находясь на своем боевом посту - сигнальном мостике линкора, успев перед его переворотом передать на соседние корабли сигнальным фонарем прощальный привет. Через несколько лет, выполняя просьбу товарища, Кумпан разыскал его семью и передал письмо сестре.

Нечто подобное произошло и с матросом 3-й артиллерийской башни главного калибра Виктором Тараном из Молдавии, который демобилизовался примерно за месяц до гибели "Новороссийска". По прибытии домой его встретила заплаканная мать, сообщившая ему, что местная прорицательница по своим старинным книгам предсказала гибель корабля, которому, по ее словам, угрожает какая-то всемогущая "черная сила".

Узнав об этом, Таран написал два письма - командиру "Новороссийска" и в штаб Черноморского флота с сообщением о данном обстоятельстве и с просьбой принять соответствующие меры. На свои письма он не получил никакого ответа. А предчувствие молдавской прорицательницы целиком оправдалось.